Вечный зов

Неделю я постился. Питался только варёным овсом, горохом да чёрным хлебом. Это было частью творческого процесса. Без устали я исписывал ни в чём не повинные листы бумаги. Строчил, как после допроса с пристрастием. Хотел написать рассказ о том, как живётся в здоровом теле здоровому духу.

Чувствовал я себя отлично. Мог ещё пару недель так продержаться — лопать овёс и горошницу. Факультативное отшельничество тоже влияло благоприятно. От избытка энергии я начал обливаться холодной водой и делать гимнастику. Наутро восторженно просыпался и по-доброму зверел. Однако надолго меня не хватало. Начинало мерещиться, что я на полпути к небесам, теряю плотность и взлетаю. Ощущение приятное, но невыносимое в общении с людьми — хотелось прыгать, кувыркаться и громко петь в ответ на их глупости.

Осознавая, что в состоянии бодхисаттвы мне пока нет места среди обычных людей, я возвращался на землю в поисках приключений.

Добровольная ссылка проходила в подмосковном Пущине. Друзья дали ключи от пустующей квартиры, где можно было вволю бодаться со свободой выбора. Один в маленьком городке и в такой же миниатюрной тесной квартирке, я чувствовал себя спокойно, пока не возникло желание активно поучаствовать в жизни и с удовольствием оскоромиться. Оно появилось, как только я об этом написал.

Я отложил ручку и вышел в прихожую. Прислушался. Тишина. Выглянул. Никого. Квартиры были расположены в длинном коридоре, где постоянно ходили и что-то делали. А сейчас никого. Я натянул вязаную шапочку, делавшую меня похожим на неунывающего бродягу из артхаусного фильма, и вышел во двор. Ни души. Не с кем даже парой фраз переброситься.

— Кто ищет — вынужден блуждать, — подбодрил я себя словами из «Фауста».

До моего слуха донеслись звуки шагов — кто-то быстро спускался по лестнице. Я оживился. Вышел мелкий подросток, деловито спросил огня, прикурил и исчез в темноте.

— Приключений на сегодня маловато, — проговорил я. — Надо же, ведь и сходить в гости не к кому.

Я вздохнул. Уже год, как я перебрался из Сибири в столицу, обтирая боками чужие углы. Но и в большом городе мне дышалось через раз. В его суете я видел мелькание спиц огромного колеса бхавачакры, летевшего с горы в пропасть. Разве в городах есть настоящая свобода? В них люди скрываются от свободы, как должники. Как говорил мой деревенский приятель, «большой город — плохое место для того, чтобы быть хорошим парнем». Иногда, переутомившись быть перекати-полем, я начинал думать, что пора обзавестись собственным домом. Но представив, как из года в год смотрю в одно и то же окно, гадая, кто постучит в дверь, я срывался с насиженного места в поисках того, что получше, и не находил.

С Оки подул холодный ветер — я поднял ворот. Ветер подул сильнее — на крыше печально загудели, качаясь, антенны. Глядя на них, я вспомнил чьи-то строчки: «И плавают среди тумана реи, как чёрные могильные кресты».

«Надо сниматься с якоря, — подумал я, — приключения здесь не светят».

Только я вернулся и уставился в зеркало прихожей, любуясь на небритую рожу и бродяжью шапочку, как в дверь постучали.

На пороге стояла миловидная девушка.

— А Оли Персиковой здесь нет? — спросила она.

«Сама ты как персик, — подумал я. — Так бы и съел тебя, малышка».

Но вслух многозначительно произнёс:

— Нет пока что…

Девушка на мгновение задумалась.

— Проходи, подождём её вместе, — предложил я.

— Спасибо, не могу, — смутилась девица и спешно отступила.

Я не стал её удерживать. Но, увидев на столе ручку и раскрытую тетрадь, решил, что Оля Персикова — подходящее имя для героини весёлого рассказа, и стал записывать рождавшиеся в голове образы.

Камамбер для Оли Персиковой

Всё началось с того вечера, когда Антону стали мерещиться два самурая, следовавшие за ним по улицам. Они мелькали в толпе где-то за спиной и не подходили ближе. Они таскались за ним всюду и не спускались только в метро, но стоило Антону выйти наверх, самураи появлялись вновь.

Он рассказал об этом своей подруге Оле Персиковой, когда они гуляли по Смоленской набережной. Она долго смеялась и посоветовала не засиживаться перед компьютером и пораньше ложиться спать. Антон вернулся домой и лёг спать раньше обычного. Ему приснилось, что они с Олей в отеле «Золотое кольцо» сидят в ресторане «МОМОЯМА», что в переводе с японского «Персиковая гора», пьют тёмное пиво «Кирин», едят лапшу ширатаки из конняку и смотрят на ручей с карпами.

— К вашим услугам также татами рум и тэппанъяки, — улыбаясь, предлагал узкоглазый официант.

Наутро по дороге на работу, листая журнал в метро, Антон наткнулся на статью о традиционной японской эстрадной песне в стиле энка, когда исполнитель использует определённые мелодические ходы и у него обязательно должен быть гортанный, чуть вибрирующий вокал.

«Наверное, как у Игги Попа после уроков горлового пения», — подумал Антон, с трудом представляя, что из этого может получиться.

Также говорилось, что энка невероятно популярна в Японии, как шансон во Франции, как романсы в России.

«Разве у нас популярны романсы? Нет, наверное, энка — это типа наших блатных песен», — решил Антон.

На выходе в кармане завибрировал мобильник — звонил приятель. Он сообщил, что сегодня в клубе «Китайский лётчик Джао Да» будет выступать группа «Два японца».

— Они что, правда японцы? — спросил Антон, переваривая такие совпадения.

— Нет, что ты! Русские. Откуда-то из Владивостока.

— А, понятно, — сказал Антон, хотя ему было ничего не понятно.

— Пойдёшь?

— Наверное.

— Окей, тогда в полседьмого у выхода из метро.

— Ладно.

Выйдя на улицу, Антон прошёл два квартала и оглянулся. Самураи толклись где-то сзади, и вид у них был смурной, словно они вчера весь день пили сакэ и в конце застолья не поели отядзукэ.

«У самурая вид смурной, потому что он бухой», — невесело подумал Антон и прибавил шагу.

Потом резко свернул на перекрёстке и притормозил. Постоял. Никого. Выглянул. Тоже никого. Тогда он позвонил Оле.

— Привет, Оль, пойдёшь на концерт?

Когда они обо всём договорились и решили, где встретятся, Антон не выдержал и признался:

— Я опять их видел.

— Кого?

— Самураев этих. В толпе маячили за спиной.

Оля ничего не ответила и положила трубку. Послушав гудки, Антон осмотрелся и пошёл дальше.

Рабочий день пролетел быстро, и чуть раньше обычного Антон улизнул из офиса. Надо было перекусить. Он вошёл в кафе, где они договорились встретиться, и решил, не дожидаясь Оли, что-нибудь съесть. Почему-то в меню ему больше всего приглянулся сыр камамбер, порезанный ломтиками, с веточками свежего розмарина. Антон слышал от кого-то, что это вкусно.

— А у вас ничего из японской кухни нет? — на всякий случай спросил Антон.

Официант принял это за попытку быть оригинальным и лишь замотал головой.

Не успел Антон попробовать, что же ему принесли, как за окном увидел самураев. Они стояли на противоположной стороне улицы и делали какие-то знаки. Антон даже сначала и не понял, что знаки адресуются ему. Разинув рот, он смотрел на мужиков в больших конусных соломенных шляпах, скрывавших их лица, как на чудо света, пока до него не стал доходить смысл знаков: самураи его подзывают.

С опаской Антон вышел.

— Вам чего? — крикнул он прямо через дорогу.

Самураи закивали и даже пару раз поклонились до самой земли.

«Да что там, ладно, подойду, — решил Антон, — не съедят же они меня. Может, у них важное дело ко мне. Не зря же они ходят по пятам».

— Вам чего? — повторил вопрос Антон, приблизившись к самураям, но сохраняя порядочную дистанцию.

— Мы с братом выиграли ваше покровительство в маджонг, — на отличном русском доложил самурай.

— Во что?

— Это такая игра в кости.

— А-а. И что?

— Мы с братом ронины.

— Кто?

— Самураи без сюзерена.

— Без кого?

— Без хозяина-покровителя.

— И что?

— Теперь наш покровитель — это вы, — сказал самурай.

А тот, который молчал, закивал что есть силы, пугая прохожих.

— Почему это я? — не зная, как объяснить самураям, что они ошиблись, спрашивал Антон.

— Потому что мы выиграли ваше покровительство.

— У кого?

Самурай назвал незнакомое имя.

— Мне это имя ничего не говорит, — пожал плечами Антон. — В чём дело? Это что, розыгрыш? Вас прислал кто-то из моих друзей?

— Никакой ошибки, сэнсэй. Приказывайте.

— Что приказывать?

— Что угодно, мы всё выполним. Найдём вам невесту и убьём ваших врагов.

— Зачем? — испугался Антон.

— Любое ваше желание для нас закон! — хором и грубо, словно обещая убить его самого, проорали самураи, отчего один прохожий, соскочив с тротуара, чуть не попал под машину.

— Так, тише, тише, я всё понял, — стал успокаивать самураев Антон, хотя ничего не понимал. — Вы… это… пока ничего не предпринимайте без меня, встретимся завтра и решим, чем вам заняться. У меня сейчас встреча с девушкой. Завтра, а?

— Сайко! — воскликнули хором самураи и исчезли, словно их и не было.

Антон глупо уставился на то место, где только что видел двух мужиков в просторных халатах и шароварах.

— Антон! — услышал он голос Оли.

Она стояла возле входа в кафе. Не понимая, что происходит, Антон подошёл к подружке. Вместе они вернулись за столик, и тут только он понял, что Оля с ним разговаривает.

— А? Что? — ошалело воскликнул Антон.

— Что это в тарелке? Третий раз спрашиваю тебя, — говорила Оля. — Ты в порядке?

— Да… в порядке. Это сыр, камамбер… для тебя.

— М-м, вкусняшка! — пробуя, хвалила Оля. — А ты чего не ешь?

— Думаю.

— О чём?

— О самураях.

— Слушай, это уже не смешно, — серьёзно сказала Оля. — Ещё одно слово о них, и я обижусь.

— Хорошо, но… А как же концерт?

— Что за концерт?

— Ну концерт. Сегодня выступают два…

— Что два?

— Два… два… Забыл. Ладно, пошли, уже пора.

— Пошли. Сейчас, только съем ещё кусочек сыра.

Оля доела, и они пошли на концерт.

Первая часть рассказа была написана. Отложив ручку, я посмотрелся в зеркало и покрутил пальцем у виска.

— Будешь сочинять такие рассказы — никто за тебя как за писателя и гроша ломаного не даст, — сурово сказал я отражению.

— Это почему же? — удивилось оно.

Но я лишь пожал плечами — мол, само разбирайся.

— А мне и не надо ломаных грошей, — обиделось отражение и отвернулось.

Было поздно, я включил на проигрывателе диск ‘Camembert Electrique’ группы Gong и лёг спать. У меня была давняя привычка — ставить на ночь на реверс негромкую психоделическую или этническую музыку, и ночь проходила в астральных путешествиях. Под утро приснилась Оля Персикова: она нещадно ругала за то, что я дал ей ещё одну жизнь и теперь ей придётся жить с каким-то Антоном, которого она никогда не знала и знать бы не хотела. «Вот глупая, — подумал я во сне, — чего ей надо от меня?» Но она упорно повторяла моё имя:

— Петя… Петя…

Я открыл глаза и увидел Анчу Баранову. Она прилетела из Америки, хотя по моим расчётам это должно было произойти завтра. Квартира принадлежала ей. До меня здесь дежурил какой-то малец, судя по всему, растяпа, так как в аквариуме сварились рыбки, а в горшке завяло не политое вовремя молодое деревце граната. Я был ни в чём не виноват. Ну если только в том, что родился без царя в голове и порылся, как в своей, в богатой Анчиной библиотеке.

Анча поохала над катастрофами в квартире и принялась рассказывать о Балтиморе, где проводила опыты на мышах в микробиологической лаборатории. Она вспомнила, что в Балтиморе есть знакомая в иммигрантском издательстве и можно попробовать отдать мою книгу о моряках.

— Кому она там нужна? — сомневался я.

— Всё-таки Балтимор стоит на побережье, их должна прельстить морская тематика твоей книги, — уверенно подытожила Анча.

— Да… но море у меня из вина…

— Ерунда! Корабли как настоящие, моряки на них плывут к далёким берегам. Всё выдержано в морской эстетике. Ведь так?

— Так-то так, но… — неуверенно согласился я.

— Всё, устала, устала, просто валюсь с ног! — пожаловалась Анча. — Сорок восемь часов на ногах, аэропорт, самолёт, таможня... Мы ещё с подругой сходили перед вылетом на дискотеку.

— Куда?

— На дискотеку.

— И как там дискотеки?

— Молодёжи, тинейджеров мало, тусят в основном от тридцати и старше.

— Наверное, скоро тоже начну ходить на дискотеки, — только и нашёл я что сказать.

Анча закрыла глаза. Я пошёл на кухню посмотреть, что можно съесть без вреда для здоровья. Только заглянул в пустой холодильник, как рядом появилась Анча.

— Как у тебя с работой? — спросила она.

— Уволился со стройки: кидалово началось.

— Ты бы устроился давно в какой-нибудь журнал — статьи писать или редактором.

— Пробовал. «Пишете, — говорят, — неформат, много ошибок и отсебятины».

— Ещё попробуй, не на стройке же зимой работать.

— Понятное дело.

— На, пусть будут, у тебя же их всё равно нет, — протянула Анча пятисотрублёвую банкноту.

Я взял — правда, пусть будут.

Анча тихо посапывала во сне, я оделся и пошёл в магазин. Купил сыра, орехов и маленькую бутылочку мартини, похожую на соску. Вернувшись, я до сумерек цедил из неё и листал «Новеллистику эпохи Эдо».

Вечером я уже был в пути и клевал носом. Тёмные тёплые внутренности большого автобуса были как утроба миролюбивого животного, и всё вокруг, проплывая во мраке, тоже было частью полусна. Но вот небо впереди засветилось. Огни города, точно посадочные маяки космодрома, указывали на окончание полёта. Навстречу, зазывая рекламными плакатами и обещая забвение, выскакивал разноцветный, похожий на балаган мир.

Отзвонив по знакомым телефонам, я понял, что домашнее тепло в ближайшие часы не улыбается, и отправился в центр города.

В конце сверкающего зала Елисеевского магазина, в буфете, в одном из последних оплотов советской эпохи, за кофе и пирожным я представлял мир, где моё желание управляет происходящим. А что тут невозможного? Русский психиатр Павел Ковалевский без шуток рассказывал о воспитании «неведомых способностей» путём уравновешивания духа. Главное — соблюдать гигиену и строгую диететику тела и духа. Чем я, собственно, и занимался последнюю неделю, балансируя на грани esse oportet, ut vivas, non vivere, ut edas (нужно есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть).

Глянув на вход, я сморгнул, сетуя на зрение. Из двенадцати миллионов человек, поселившихся в этом городе, на зов откликнулись мои друзья, кому я названивал час назад.

— Вот ты где! — тоже удивились Стёпа и Вера. — А мы только что гуляли по бульвару и тебя вспоминали, а ты рядом, в Елисеевском сидишь!

Они недавно вступили в законный брак и светились от счастья.

— Разговелся малость, — не скрывал радость и я. — Присоединяйтесь, друзья! Сегодня праздник: в Японии отмечают день благодарности труду.

— Ха-ха, мы своё наотмечались!

Молодожёны взяли зелёный чай и по куску черничного пирога.

— Пойдёшь на концерт в «Китайский лётчик»?

— На какой ещё концерт? — насторожился я.

— Сергей и Егор Летовы.

— Хм, почти как два японца, — улыбнулся я.

— Чего? — не поняли молодожёны.

— Круто, говорю, но я в режиме экономии. Ездил на неделю в Пущино, пока вы в Барнауле были. Как там, как всё прошло?

— Нормально, в Сибири давно зима, сугробы. Чуть не окоченели на мосту, пока замок цепляли.

Молодожёнов переполнял позитив, с ними было легко говорить. Не хотелось вторгаться в их идиллию вопросами о ночлеге и брать в долг. Они предлагали одолжить денег на концерт, но я молча покачал головой. Я дозвонился до приятеля, у которого можно было переночевать, и стал прощаться.

— Ты какой-то задумчивый сегодня, — пожимая руку, сказал молодой муж.

— Может, влюбился, — улыбнулась его жена.

— Или рассказ новый сочиняешь, — набросил версию Стёпа.

— Пока.

Каждый день мы расстаёмся с теми, кого любим, чтобы встретиться вновь. И для того чтобы наступила новая встреча, нам не нужно договариваться и назначать её, записывать номера телефонов и адреса. Мы вплетены в судьбы друг друга, оплавлены общей жизнью, и стоит лишь послать зов — встреча сама нас найдёт.

Вечно что-то зовёт. Сегодня дорога, завтра море или горы, послезавтра любимый человек. И во сне слышен далёкий шёпот — зовут непрочитанные книги, неувиденные страны, ненаписанные истории, нерождённые дети, неразбуженные миры, забытые родители и друзья. Надо слушать и откликаться. Жизнь зовёт, предлагая себя и никому и ничего не обещая взамен.

Расставшись с друзьями, я ещё прошёлся вниз по Тверской, постоял у спуска в метро, прислушиваясь, не зовёт ли кто или что. А ведь звало:

Концерт был так себе. «Два японца» походили на богатых клоунов, взявшихся за инструменты. Скучая, Оля Персикова лениво пресекала попытки Антона напиться. Но тот держался за приятеля, и к полуночи они напробовались «Заводного мандарина» и «Абрикосового Джао» так, что еле держались на ногах. После концерта поймали машину и поехали по домам. Оля решила заночевать у Антона.

Когда такси подъезжало к дому на Воробьёвых горах, Оля заметила две странные фигуры в тени каштана. Они шагнули к ней, лишь Оля стала помогать Антону выбираться из машины.

— Мы здесь, хозяин! — воскликнули два самурая.

Оля была сообразительной девушкой с крепкими нервами.

— Это вы следили за Антоном? — спросила она.

— Он наш сюзерен! — громко сообщили самураи.

Таксист с тревожным подозрением рассматривал странную компанию в зеркало обзора.

— Несите сюзерена в дом! — скомандовала Оля.

Самураи взяли Антона под руки и понесли в дом. Когда Антона положили на кровать, он на мгновение приоткрыл глаза, расширил их, увидев грозные узкоглазые лица с жуткими бровями, что-то промычал и замер.

— Где же вы будете жить? — спросила Оля. — Однокомнатная квартира Антона будет маловата для вас.

— Мы ждём поручение от хозяина!

— Какое?

— Любое. Мы должны выполнить любое его поручение!

— И что он решил?

— Хозяин сказал, что даст его сегодня!

— Придётся вам подождать до утра. Куда же вас положить…

— Мы будем ждать за дверью!

Самураи исчезли так быстро, что Оля даже занервничала. Ночь она провела постоянно вздрагивая. Рядом храпел и постанывал Антон.

Утром, только Антон добрался до холодильника и налил сок, в доме появились самураи. Оля слышала из комнаты, как они напугали Антона.

— Доброе утро, хозяин!

— А, е… О господи! Это вы… Я что-то должен вам?

— Мы должны исполнить любое ваше поручение!

— У меня нет никаких поручений, можете отдыхать. Давайте я запишу ваши телефоны и позвоню на днях.

— Мы должны исполнить любое ваше поручение!

— Э… это что ж с вами делать-то? — мучился Антон. — У меня всё есть, мне ничего не надо…

— Мы должны выполнить любое ваше поручение! — рявкнули самураи.

— Ой, голова… Ладно, я сейчас что-нибудь придумаю.

Антон заглянул в комнату.

— Оль, тебе чего-нибудь надо?

Оля спряталась под одеяло.

— Понятно, — пробормотал Антон.

Он опять открыл холодильник, чего-то налил. «Вискарь хлещет», — догадалась Оля.

— Ну что же, друзья, — оживился Антон. — Я вам вот что могу предложить. Поезжайте на родину, в Японию, и привезите мне оттуда настоящий самурайский меч.

Самураи молча поклонились и исчезли.

— Буду их коллекционировать, — сказал Антон уже Оле, залезая в постель.

Через несколько дней Антон не то чтобы забыл о самураях. Просто произошедшее настолько не вписывалось в реальность, что могло казаться только сном.

Ещё через неделю Антон, возвращаясь от Оли, в окнах своей квартиры увидел свет и удивился. Он точно знал, что не оставлял его включённым.

На кухне сидели самураи и играли в карты, на которых вместо привычных мастей были яркие изображения растений и животных. Увидев Антона, самураи встали, молча поклонились и протянули ему то, о чём он просил. Не успел Антон даже подумать, что делать с мечом, как один из самураев сурово произнёс:

— Наш господин был дальновиден: мы прибыли в тот день, когда этот меч готовились отправить вам. Ваш покровитель совершил сэппуку. Теперь и вам надлежит свершить то же.

— Что?! Я не хочу никакой сэппуки, — испуганно произнёс Антон.

— Мы поможем, хозяин! — пообещали самураи. — Ватанабэ-но Цуна говорил своему вассалу Урабэ-но Суэтакэ: «Сердце воина должно быть подобно сердцу труса». Это значит, что самурай обязан каждый день быть готовым к концу.

— К какому концу?

— К смерти!

Антон побледнел.

Звонок застал Олю за туалетом, она готовилась ко сну.

— Оля! Оля! Они вернулись! — кричал в трубку Антон.

— Кто вернулись?

— Самураи! Они выполнили моё поручение!

— Ну и молодцы, с почином тебя. А чего ты так нервничаешь?

— Теперь они хотят моего конца!

— Что они хотят? — спросила Оля.

— Чтобы я совершил сэппуку.

— Что ещё за гадость?

— Это значит вспороть себе живот!

— Какой ужас! Гони их прочь, ты же их сюзерен!

— Они говорят, что, так как я их сюзерен, они обязаны мне помочь, если я по каким-то причинам этого сделать не смогу.

— Что это значит?

— Они помогут мне вспороть живот! Вот что это значит!

— Тогда вызывай полицию.

— И что я скажу?

— Что тебя хотят убить.

— Может, для начала ты приедешь и поговоришь с ними?

— Думаешь, это поможет? А что я им скажу?

— Давай попробуем. Скажешь, что здесь так нельзя, что это глупо, что придётся обратиться кое-куда.

— Хорошо, завтра вечером. Твои самураи не спешат тебя отправить на тот свет?

— Да вроде нет. Они принесли несколько книг и говорят, что я должен их обязательно прочесть.

Оля не отнеслась всерьёз к разговору. Она воспринимала эту историю с самураями как оригинальную, но не совсем удачную театральную постановку, которая скоро должна закончиться.

Придя на следующий день, Оля открыла дверь своим ключом и застала Антона читающим книгу, рядом на пакете из Дома книги лежал кодекс Бусидо. Антон читал негромко вслух, словно боясь потерять хоть слово:

— «Само собой разумеется, что самурай обязан хорошо владеть искусством мато, касагакэ и инуумоно…» О как!

— Что у нас ещё страшного произошло? — обратилась Оля, видя, что её появление не замечено. — Как живёте, как животик?

— Привет. Всё хорошо, — улыбнулся Антон.

— А сапуки?

— Сэппуку. Это, как выяснилось, не такая уж страшная вещь.

— То есть вспарывать живот — это не страшно?

— Совсем не страшно.

— Слушай, Антон, может, теперь ты расскажешь, что значит эта история с самураями? Чья это затея?

— Мне очень повезло, — подмигнул ей Антон, — меня позвали.

— Куда тебя позвали?

— Туда, где мы с тобой встретимся как равные.

— Антошка, тебя что, самураи на наркотики подсадили? Где встретимся, как какие равные? В клубе транссексуалов, что ли?

— Оль, ну что за глупости!

— Ты ещё скажи, что я дура! — вспылила Оля. — Вы тут меня разыгрываете неизвестно с кем, а я ведусь на ваши глупости! В самураев они играют!

Оля обиделась и ушла, хлопнув дверью. Она пришла через день взять розовую кофточку, чтобы пойти на день рождения к подруге. В доме было неестественно чисто и прибрано, розовая кофточка, аккуратно сложенная, лежала на видном месте, а на ней — бумажный журавлик. Антона не было, да и вообще ничто в доме не напоминало о нём, как будто он здесь никогда и не жил. Только на кухне стояла миска с рисом и воткнутыми вертикально палочками. И ещё любимая красная тарелка Антона лежала, перевёрнутая, чуть в стороне, а поверх неё — большой зеленоватый ломоть камамбера.