Все публикации

16 ноября 2026 г.

Последний тост

Последний тост
Иллюстратор — Екатерина Ковалевская

Об авторе

Фото Тар Алексин
Тар АлексинПермь | 1984

В прошлом занимался исторической реконструкцией — это научило внимательно относиться к деталям. Сейчас занимается дайвингом, где важны тишина и отсутствие опоры. В текстах наблюдает, как человек приспосабливается к правилам и среде.

В этот раз собрались на день рождения серьёзно, будто никто из нас не взрослел годами, а просто ждал сигнала, когда можно будет снова стать дураками. Лето давило с утра, обещало тридцать в тени, и мы лениво грузились в две машины возле моего дома. Никто не умеет ездить на природу налегке: у каждого свои пакеты, свои страхи, свои роли. Семь ртов, два человека, которых притянули из старых компаний, и я — с вечной мыслью: «Главное, чтобы никто не подрался и ничего не сломал».

Иногда мне казалось, что эти выезды на природу нужны нам не для веселья, а чтобы убедиться, что мы всё ещё можем быть вместе, хотя каждый уже живёт своей жизнью. В таких компаниях всегда есть те, кто будто бы выпадает из общего настроения: молчит, смотрит равнодушно, держит в себе что-то недосказанное. Я замечал, как даже в шутках звучит усталость, а в тостах — желание спрятаться за громкими словами. Никто не говорил о прошлом, но я иногда ловил на себе чужой взгляд и понимал: мы все ждём, когда кто-нибудь нарушит этот шаткий мирок взрослой беспечности.

День рождения — повод пить, сколько не позволено ни на одной другой вечеринке. В багажнике лежали бутылки, пластиковые ведёрки с салатом, пакеты льда, какие-то кривые шампуры и бесполезный волейбольный мяч, который снова никто не достанет. По дороге что-то, конечно, забыли, но это было неважно.

Коля привычно гнал прочь любые разговоры о неудобстве: на отдыхе у нас не принято было жаловаться, даже если всё шло через задницу.

С первого перекрёстка стало ясно: ехать будем дольше, чем планировали. Пробка. Город сползался к воде, как тараканы в тёплую кастрюлю. В машинах было душно, несмотря на чуть приоткрытые окна, Макс курил вонючий айкос, пахло потом, бензином и едой. Музыка на фоне играла урывками: все спорили, что ставить. Я держался за руль, жевал жвачку и старался не думать, что это мой праздник, хотя с меня потом будет спрос.

— Главное, чтобы без приключений, — по привычке брякнула Ира с заднего сиденья.

— Ты опять про лодку? — засмеялся Костя. — Да ладно, мы же плаваем как дельфины. Ничего с нами не случится.

Я закивал и тоже засмеялся. Да всё нормально, чего переживать-то, на воде уже были сто раз.

На это никто не ответил: в машине было жарко, разговоры вязли, все ждали выезда на шоссе.

К берегу приехали позже, чем хотели. Место было привычное: старый щебёночный спуск, ржавая табличка, где едва читалось: «Администрация за безопасность не отвечает». Под ней сломанная лавка, несколько бутылок в траве — типичный пейзаж здешних берегов. В двух десятках метров от воды находился прокат катамаранов и лодок — облезлая будка, в которой обычно дремлет прокатчик. Мы вывалились на солнце притихшие, но уже возбуждённые — каникулы на день, никакой работы, только озеро, шум, алкоголь и классная компания.

Пока мы выбирали, где раскинуть покрывало, какая-то семья занимала лавку слева; у них был свой мангал и три истеричных ребёнка с оранжевыми нарукавниками. Справа от нас в это время бесились мальчишки, кидая друг в друга тапки — один попал мне по ноге, не извинился, засмеялся и убежал.

— Смотри, уже всё заняли, — пробурчал Макс.

— Сейчас подвинутся. — Коля уверенно пошёл, размахивая покрывалом.

Дети сбоку спорили, кто пойдёт за водой, один мальчишка грозился «закопать папу в песок». Макс, кряхтя, тащил сумки.

— Вот бы кто-нибудь помог, а то только по команде.

Саша бросил в воду пакет с пивом и отметил:

— Пусть охлаждается, у нас день рождения, а не поминки. — Он был слегка навеселе: ещё с утра с кем-то отмечал, и его голос звучал громче обычного.

Костя и Максим начали выяснять, кому ставить мангал, Ира с Олей обсуждали, какой салат есть первым.

Рядом шумела чужая компания — что-то отмечали, фоном орала музыка из переносной колонки, доносился запах подгоревших сосисок. Солнце резало глаза, вода блестела — чистая, звонкая, совсем безопасная. Я выдохнул: доехали. Всё пошло по накатанной, и останавливаться никто не собирался.

Вот прозвучали первые тосты, столкнулись пластиковые стаканы, я не запоминал, что говорят. Костя быстро напился, стал шутить:

— Главное, чтобы никто не уснул раньше времени или не сгорел на солнце, как обычно.

Ира подмигивала Коле:

— Помнишь прошлое лето?

Тот отмахивался:

— Да хватит, всё нормально будет.

К столу тянулись бутылки: водка, пиво, вино. Оля достала джин, который никто не заказывал.

— На тёплый вечер!

Внутри уже что-то сжималось, а я всё время улыбался, кивал. Отправили за арбузом к машине — все ржали, что именинник, а всё равно прислуга. По дороге к машине я увидел, как у будки проката появились двое: парень в шортах и мужик постарше, тот самый прокатчик. Мужик сидел на стуле, курил, смотрел на всё ленивыми глазами. Его руки были заняты деньгами, и никто не спрашивал, трезвые ли клиенты, сколько их, кто будет рулить. Какой-то парень взял весло, кивнул мне:

— Позже катнёмся, а?

Я ответил что-то нейтральное, а внутри ёкнуло. Опыт из детства: «Лодка — не игрушка, вода ошибок не прощает».

Руки сами потянулись к карманам — привычка с тех времён, когда отец требовал: «Проверь, всё ли на месте». В душе эта тревога никуда не делась, просто стала тише, замаскировалась под взрослое равнодушие. Иногда простая деталь — как этот весёлый парень с вёслами — возвращала меня к чувству, что каждое действие имеет последствия, и ты не можешь позволить себе просто расслабиться. Даже праздник не даёт полного права забыться.

Вспомнилось, как в детстве отец брал меня на озеро. Учил нырять — однажды отпустил руку чуть раньше, чем я был готов. Тогда казалось, что и правда уйду на дно — холод, паника, затем резкий свет, воздух. Потом долго боялся заходить даже по колено. А теперь вот сам смеюсь, будто всё давно забылось.

Я помню, после того случая сторонился реки. Отец не ругал, только ждал, когда сам попрошу научить снова. Несколько лет подряд я смотрел, как другие дети плещутся у буйков, и только в шестом классе решился зайти чуть глубже. Тогда впервые сам почувствовал: если не пойдёшь против страха — утонешь не в воде, а в себе.

Но тут — веселье, жара, все пьяные и самоуверенные.

Возвратился к столу, а там уже пошёл четвёртый тост.

Кто-то пролил кетчуп на кроссовки, и Оля вытерла стол влажными салфетками. Коля курил и рассказывал, как у него на даче было ещё круче. Пахло жареным хлебом, но в воздухе стояла эта особая тяжесть летнего застолья, когда веселятся будто из-под палки.

Костя разлил пиво поверх водки, закусил арбузом. Ира засмеялась, попросила меня сделать фото на фоне воды. Вся компания сгрузилась на лавку, кто-то падал, гремели пустые банки. Максим снова начал про то, что «все погибают, потому что тупые, а мы не такие». У Оли потекла тушь: она смеялась до слёз. Арбуз оказался кислым, никто не ел, но все делали вид, что праздник удался.

Мне показалось: мы здесь по инерции. Каждое слово звучало чуть неестественно, даже смех отдавался в висках — невесело, мы как будто специально веселились. Иногда кто-то решался сказать что-то важное, но тут же сжимался, боялся: вдруг эту неловкость потом будет не разогнать ни водкой, ни шутками.

Солнце жарило, и даже у воды было душно. Трое пошли купаться — чтобы было кому вытащить если что. Я смотрел, как они плещутся, и вспомнил: в прошлом году тут тонули, но имён уже никто не помнит. На щебне следы от костров, в песке воткнут пластиковый стакан. Прокатчик что-то обсуждал с новым клиентом, на лице ни тени волнения.

Вечер полз медленно. Шашлыки, слёзы, тосты «за всё хорошее», глупые игры, пустой спор про музыку. Я ощущал себя не совсем своим: праздник мой, а будто наблюдаю со стороны через мутную воду, где всё не так чётко, не так радостно, как должно быть. Ира сказала:

— Ты чего такой тихий, сегодня твой день!

Я улыбнулся, потянулся за пивом — пусть будет весело хотя бы немного.

В какой-то момент застолье выдохлось само собой. Стало тише. Кто-то из компании лёг на покрывало, щурясь от солнца, кто-то пошёл бродить вдоль берега, кидая камушки в воду. Минуты тянулись невыносимо долго, как в детстве, когда ждёшь чего-то важного и боишься это пропустить. Мне вдруг показалось, что если бы сейчас кто-нибудь предложил разойтись по домам, никто не стал бы возражать. Но никто не хотел становиться тем, кто всё испортит.

Пока солнце катилось к закату, Ира устроила конкурс на самый тупой тост. Каждый должен был встать на камень и сказать что-то нелепое. Костя выдал:

— Чтобы у нас всегда было что пить, даже если пить уже нельзя!

Его облили водой из пластикового стакана.

Помню, в прошлом году такой конкурс едва не закончился дракой: Коля вцепился Максу в рубашку, споря, чей тост тупее.

Оля попыталась станцевать под шансон, и все завизжали, прося выключить. В какой-то момент Макс предложил искупаться голышом, но дальше шуток дело не двинулось. Кто-то завёл речь про лодку:

— А давай, раз уж у нас праздник, прокатимся всей толпой? Чего сидеть — надо движуху!

Прокатчик услышал, кивнул. Ира и Оля завизжали:

— Мы не поедем, страшно!

Их начали уговаривать: один круг, недалеко от берега, ничего не случится. Через минуту Ира с Олей уже шли к лодке вместе со всеми. Вокруг царило пьяное, громкое веселье, но у меня внутри всё время что-то скреблось — словно холодная рука по позвоночнику. Вода будто потемнела, тени стали длиннее, в то время как ветер срывал с берега пустые пакеты.

Максим пошутил:

— Главное — не забыть, кто рулит, а то как в прошлый раз.

Я теперь точно вспомнил, как в прошлом июле в этих местах утонул парень из соседней компании. Тогда думали, что всё под контролем, а потом: сирена, скорая, синий пакет и тишина. Никто не хотел вспоминать, никто не хотел учиться.

Посмотрел на лодку: облезлый борт, вёсла, кривая цепь на носу, мотор перекошен вбок. Прокатчик снова был на месте, равнодушно кивнул, пересчитал деньги. Никто не спросил про жилеты: все были уверены, что они где-то есть, и искать их не стали.

— Погнали! — заорал кто-то.

Все задвигались. Макс схватил весло, Саня уже поскользнулся на глине, Костя кричал, чтобы все шевелились. Я шёл последним, стараясь не попасть в общую толкотню.

У лодки началась давка. Костя первым влез на нос, Саша лез за ним, расталкивая всех локтями:

— Давай быстрее, протрезвею тут, пока вы рассаживаетесь!

Максим попытался завести мотор, но тот вместо этого плеснул водой на Олю. Она вскрикнула, едва не выронив телефон:

— Упадёт — сам потом доставать будешь!

Прокатчик бросил на нас хмурый взгляд, но ничего не сказал, только махнул рукой, мол, развлекайтесь.

Я уселся ближе к борту. Мои руки дрожали, но я делал вид, что просто замёрз. Мотор взревел, вода разбежалась брызгами. Я почувствовал, как кто-то хлопнул меня по плечу, мне протянули бутылку:

— Держи, капитан! Твой день!

Лодка тяжело сдвинулась с места: то ли перегруз, то ли мотор был слаб.

Смех, музыка с берега, запах шашлыка — всё постепенно ушло в фон. А впереди была только вода — чёрная, блестящая, пугающая своей глубиной. Я посмотрел на отражение заката, и вдруг мне показалось, что в воде мелькнуло чьё-то лицо — чужое.

С этой секунды всё стало иначе. Я будто ощутил нутром, что за всеми нашими разговорами и тостами стояло нечто немое, тягучее и при этом настоящее. Не страх, не предчувствие беды, а, скорее, ощущение, что праздник — только тонкая плёнка, давно скрывающая под собой что-то другое. Если бы мог, я бы просто прыгнул за борт и поплыл к берегу, но меня держало упрямство: нельзя быть слабым, не надо ничего портить.

* * *

Вода глотает звук — когда мотор начинает жужжать чуть тише, я слышу только, как она плещется за бортом, будто шепчет что-то. Лицо у Кости красное, он выкрикивает тост за именинника, а мне хочется лишь, чтобы болтовня скорее стихла и лодка наконец пошла ровно. Саша машет банкой, что-то рассказывает — вижу губы, а смысл не могу уловить. Я пью, чтобы не выделяться, не спорить, не свернуть разговор к возвращению на берег. Это же праздник, и никто не хочет, чтобы он закончился слишком рано.

Максим развлекается с мотором: то разгоняет лодку быстрее, то притормаживает. Вода заливается через борт, ботинки уже мокрые, и Ира визжит:

— Дебилы! Сейчас перевернёмся!

Но остальные подхватывают её крик и смеются, как дети на аттракционе. Оля держит мой локоть.

— Давай, капитан, тащи нас к закату!

Вдалеке ещё виден прокатчик: сидит на табуретке, курит. Его голова сначала ещё белеет в закатном свете, а потом растворяется среди кустов и машин. За спиной пляж, чужая музыка, шашлыки — всё остаётся на суше, а вокруг уже ничего, кроме воды, бензинового запаха и этой странной пьяной разнузданности.

Костя вдруг встаёт, покачивается, пытается налить себе ещё стаканчик прямо на ходу.

— Плывём, как баржи! — орёт он. — Врубай турбонаддув, Макс!

Максим даёт газу, мотор захлёбывается, лодку бросает вбок. Все дружно начинают кричать и смеяться так громко, что кажется: если не будешь кричать, услышишь что-то лишнее.

Несколько минут кружим по глади, разгоняемся, делаем широкий круг у зарослей камыша, Костя машет банкой и орёт тост в пустоту. Моё лицо горит от ветра и спирта, в носу зудит от речной воды и дешёвого табака.

Я смотрю на воду и понимаю: страшно не потому, что глубоко, а потому, что внезапно стало очень тихо. Даже мотор притих. Похоже, Максим сбросил газ — задумался или просто устал от шума.

Ира говорит вдруг:

— Пора бы уже возвращаться.

— Рано, только разогнались! — спорит Саша. — На берегу нас никто не ждёт!

Все кивают, смеются — кому охота первым предложить остановиться?

Я замечаю, что лодка осела ниже, чем раньше. Под ногами сыро, куртка пропиталась водой от брызг. Костя бросает банку на дно лодки, хлопает меня по плечу:

— Тебе страшно, что ли?

— Да нет… — вру я, глядя на чёрную гладь. — Просто холодно стало.

Оля вдруг тянется к борту, кидает что-то в воду — может, крошку, может, крышку от бутылки. Смотрит, как расходятся круги:

— Тут как-то стрёмно…

— Вода как вода, — отмахивается Саша. — Сейчас разбудим водяного.

Шутка никого не веселит.

Я вспоминаю, как в детстве боялся этой темноты. Казалось, будто в глубине есть что-то, что ждёт весь день и только к вечеру выходит ближе.

Звуки с берега уже не слышны, музыка смазалась в шуме волн. Максим крутит ручку газа, мотор ревёт, лодку немного кидает в сторону. Оля хватает меня за локоть, смеётся, но в глазах у неё читается лёгкая тревога. Костя матерится, телефон падает со скамейки на дно лодки, ребята сзади подвывают для храбрости, стараясь перекричать ветер.

Ира визжит, но тут же начинает смеяться — никто пока не воспринимает происходящее всерьёз. Всё кажется частью игры: разогнаться, брызгаться, чуть испугаться, но обязательно посмеяться над этим.

Спустя секунду всё будто зависает. Я смотрю — а под самым бортом тень, длинная, медленная, и по воде пробегает рябь. Кто-то из наших дёргает меня за плечо:

— Ты чего поплыл?

— Нормально, — говорю я, не отрывая взгляда от воды.

И тут всё ломается без предупреждения.

Костя, не удержавшись, заваливается набок — мотор бросает лодку ещё сильнее. Саша ударяется лицом о борт, над бровью сразу идёт кровь. В ушах крик, чья-то рука хватает меня сзади, и рёбра простреливает болью. Саша вцепился в мой локоть с отчаянием тонущего.

Лодку бросает, холодная вода врывается в ботинки, я вижу, как Оля скользит вниз — её руки разжимаются сами собой. Секунда затянулась до вечности, губы разомкнуты в крике, глаза вытаращены от страха, потом — резкая тишина, слышен только стук сердца. Из лодки выпал чей-то телефон, он медленно кувыркается вместе с пузырьками воздуха. Всё — мы летим в воду.

Резкий холод, густая тьма и погружение, будто дно липнет к ногам.

Меня тащит вниз, рот полон водки и речного ила, сердце стучит под рёбрами. Всюду крики: то ли мои, то ли чужие. Кто-то хватается за меня, уходит глубже. Мимо проносится ботинок, на мне рвётся футболка. На миг получается всплыть — вижу кусок неба, потом меня снова утягивает вниз.

Вода стала вязкой, холодной, будто там, под лодкой, руки, которые цепляются за тебя.

Кажется, что снизу кто-то смотрит — не злой, не добрый, просто чужой.

Я хватаю ртом воздух, вижу Максима — он барахтается, кричит. Костя держится за перевёрнутую лодку, но не может забраться.

Ира где-то сбоку, голос надрывается:

— Помогите!

Не могу найти Олю — не отзывается.

Меня снова накрывает. Я слабею.

Мелькает последняя мысль: «Если выживу, никогда не буду пить у воды». Грудь сдавливает, в ушах свистит, в глазах пляшут жёлтые пятна. Я пытаюсь грести, не разбирая, где верх, где низ. Вот-вот вдохну и выплюну всё, что проглотил, обратно. Хватаюсь руками за пустоту, выдёргиваю из воды чужие локти, натыкаюсь на что-то твёрдое. Лодка! Скользкий, липкий край, весь в масле и речном иле.

Вокруг слышу крики, всплески, вижу руки между лицами. Макс, хватаясь за бортик, смотрит на меня огромными глазами, его рот открыт, он захлёбывается и только мотает головой, не может выдохнуть ни слова. Я тянусь к нему, он тоже, но пальцы скользят по мокрому дереву, только на руке остаётся царапина от его ногтей. Макс срывается, отпускает борт, его тут же относит в сторону. Он ещё раз тянется ко мне, но между нами уже вода, и я вижу только его макушку — она быстро исчезает в брызгах.

Костя выныривает у самого борта — пытается ухватиться, тянется, задыхаясь, но тут же снова скользит вниз. Я ловлю его за плечо, он судорожно сжимает мою руку, но не может удержаться — выскальзывает и сразу уходит под воду. На поверхности остаются только редкие пузыри.

Вдалеке визг — тоненький, отчаянный, короткий. Я поворачиваю голову: на воде барахтается Ира, волосы прилипли к лицу, руки молотят по поверхности. Я кричу и сам не верю, что это мой голос, хриплый, низкий, утробный:

— Держись! Ира! Сюда!

Пытаюсь доплыть, но силы уходят с каждой секундой, руки становятся ватными. Вода попадает в рот, и я опять иду ко дну. Снизу темно, только какая-то светлая полоса над головой, а дальше — только чёрная тень, в которой может быть что угодно.

Там, под водой, меня на миг что-то будто хватает за щиколотку — остро, точно, как в детстве, когда снился сон про водяного. Я вздрагиваю, ударяю ногой, вырываюсь, всплываю и хватаю воздух ртом. В ушах звенит, в глазах плывут круги.

Рядом выныривает Оля — молча, с открытым ртом, и тут же исчезает обратно.

Сколько времени прошло, не знаю. Я гребу наугад, молюсь всем подряд: себе, богу, водяным, чёрту — лишь бы вытащило, лишь бы не здесь.

И вдруг — тишина.

* * *

Когда я снова начал что-то понимать, меня уже вытаскивали на берег. В глазах плясали пятна, губы горели, руки цеплялись за грязный песок. В носу стоял запах крови и водки, на языке я чувствовал ил, но во рту всё пересохло.

На берегу я увидел чужие лица: люди кричали, вызывали скорую. Кто-то схватил меня за плечи:

— Живой?! Ты как?!

Я не отвечал. Просто сидел, дышал. Потом лёг. Мне сунули под голову мокрую футболку, укрыли пледом. Чужие голоса гремели над самым ухом, я слышал слова, но не понимал смысла.

Перевёрнутая лодка всё ещё держалась на воде, но край корпуса уже уходил под воду.

Я увидел рядом прокатчика. Он курил, не сделал ни шага в мою сторону. Меня затошнило. Я впился пальцами в песок. Кто-то заорал рядом:

— Ещё двое! Быстрее!

Кого-то вытащили — уже не дышит. Кого-то откачивали. У одного разбито лицо, у другого кровь идёт из носа. Все мокрые, в грязи.

Потом всё. Скорая, полиция, чёрные пакеты. Пляж постепенно пустел, только крики ещё долго отзывались в голове.

Вода в ушах — до сих пор что-то булькало, ни слова не получалось сказать нормально. А на песке перемешались кровь с илом.

Я лежал на боку и смотрел, как лодка окончательно уходит под воду, и понимал: этот праздник не закончится никогда, он будет сниться мне до конца жизни.

* * *

Дома было пусто, словно из квартиры кто-то выкачал воздух. Я поставил рюкзак в угол, но не смог ни снять кроссовки, ни помыть руки. Только сел на край кровати и слушал, как за стеной кто-то звонил — звучали короткие гудки. Потом — длинная, сдавленная тишина.

Ил из-под ногтей так и не получилось вымыть. В ванной мне чудился запах тины. Телефон молчал. Никто не звонил, никто не писал. Как будто ничего не было. Только в зеркале лицо старше, чем утром.

Вечером открыл кран, вода показалась мутной, на секунду меня бросило в дрожь. С тех пор ловлю себя на том, что в любой тишине слышу бульканье, словно опять под водой.

Ночью за окном долго лаяла собака — и в каждой паузе я будто бы слышал тихий шум волн. В какой-то момент поймал себя на мысли: не могу уснуть, потому что в темноте снова плещется река.

Сидя дома, я вдруг понял: вся эта яркая и шумная жизнь, ради которой мы собирались, осталась там, под водой. Теперь каждый день будет меркнуть на её фоне. Даже если попробовать устроить ещё один праздник, получится только бледная копия наших давних посиделок, и все это почувствуют, но не скажут. Мы стали старше, но не взрослее — просто научились молчать о главном.

Когда я был пацаном, бабушка пугала: не суйся к воде в сумерках — водяной утянет, не отпустит. Тогда все только смеялись: кто теперь верит в сказки? А сейчас мне вдруг стало ясно — не водяной тут виноват. Мы сами себе русалки.

* * *

Через два дня меня вызвали в полицию: нужно было ещё раз пересказать, кто как прыгал, кто выныривал или кричал. В кабинете пахло дешёвым кофе и старой бумагой, следователь говорил устало, не поднимая глаз:

— Всё это, знаете, каждый год у нас…

Я просто кивал, подписывал, не разбирая, что.

Когда вернулся домой, в телефоне нашлось новое сообщение — короткое, без отправителя:

«Оставшиеся вещи можно забрать в прокате. Телефон, куртка, документы — приходите, когда сможете».

Через месяц я случайно снова оказался на этом берегу. Лавку уже заменили, ржавая табличка осталась прежней. У воды снова сидели компании: смеялись, пили, отдыхали. У проката толпились отдыхающие. Я постоял немного и ушёл.

Фотографии того дня долго не мог открыть: на них мы — живые, весёлые, не знающие, что через час для нескольких из нас всё закончится навсегда.

Редактор — Антон Марков

Корректор — Александра Яковлева