Последний поцелуй дьявола

Первая жена моего деда работала буфетчицей в Каунасе. Это был 1946 год. Сразу после войны деда назначили начальником отдела по борьбе с бандитизмом в столице Эстонии. Там они и встретились. Теперь трудно понять, что их сблизило, и насколько сильно он её любил.

После того, как выяснилось, что буфетчица причастна к контрабанде водки из Польши, ей вынесли приговор в несколько лет тюремного заключения. Деда отправили на юг Сибири. В звании пониже он стал начальником уголовного розыска Колыванского района. Там и встретил мою бабушку. В свои тридцать лет дед был видным мужчиной: боевой офицер, имел ранение. Чувство юмора и упорство придавали его характеру настоящую мужскую глубину. На вопрос бабушки о семейном положении он отвечал четко: «Холост. Детей не имею». А у самого дочурка четырёхлетняя росла.

Вот с этого обмана всё и началось. Обман передаётся в крови, уносит молодость и радость. Потом обманывать пришлось моему отцу, это унесло его молодость и радость. Он думал, что просто охотится на женщин, скрывая от жены, забывая о семье, а на самом деле он делил жизнь на две мёртвые половины. Разделять – вот предназначение лжи. Не знаю, понял ли он это, когда остался один на один с собой. Это не любовь сделала ему кровопускание, а ложь.

Обманывать пришлось и мне. Хотя я долго сопротивлялся, продолжал играться, не замечая, что растут усы и борода. Всю жизнь я оставался мечтателем. Возможно, дело в том, что я родился в день, который отмечают, как день составления карт несуществующих земель.

Сначала я искал любовь, потом смерть. Ничего удивительного, прежде, чем родиться по-новому, нужно умереть по-новому, не покидая тело. Понимание пришло неожиданно, когда, проводив друзей на пхову, я бродяжничал по столице и чего-то ждал. Казалось, сейчас пойму нечто важное и сделаю шаг от психогеографии в новую жизнь. Имея восемь-девять часов на сон, остальное время я проводил на ногах, отдыхая на комфортных толчках. Непрерывное движение по бесконечному городу сводило с ума, я был на грани нервного срыва. Самым опасным было то, что я полагал, будто за мной следят отборные негодяи из союза мертвецов.

Солнечным утром, трезвый и голодный, я увидел на Моховой вывеску ярмарки мёда в Манеже. За прилавком стояли Мария Яковлевна и Люся.

− Работаешь или бродяжничаешь? − Увидев меня, больше удивилась, чем обрадовалась Мария Яковлевна.

− Врать не буду, просто бомжую. Сегодня ночевал на Казанском вокзале. Можно медку?

− Ешь. Матери давно звонил?

− У нас бутерброды есть и чай, − предложила Люся.

− Давай. Звонил. Мне бы двадцать пять рублей на метро.

− Как дальше жить собираешься?

− Как жил, так и буду. В Горный хочу.

От мёда поднялось настроение.

− Я ваши горы только на картинках видела, − протягивала бутерброд Люся. – Красивые.

Волна покупателей прервала наш разговор.

− Не уходи, чая с чабрецом попьёшь, − сказала Люся.

− На Алтае травы… − начал я и почувствовал, кто-то тянет за рукав.

Я обернулся. Передо мной стояли две девушки.

− Оля, − сказала высокая и круглолицая.

− Катя, − сказала широкозадая и грудастая, пониже ростом.

В глазах у неё плясали хулиганские огоньки.

− По пятницам зачёты по почвоведению не принимаю, − вспомнил я про институт геологии через дорогу.

− Мы сейчас слышали ваш рассказ про Алтай. Нам как раз нужен такой человек, показать нам горы. Мы можем заплатить.

− Дело нехитрое, − кивнул я с таким видом, словно каждые выходные возил кого-то на Алтай. – С вас билеты, а в горах обеды для меня и моего помощника.

− С вами будет помощник?

− Да, шустрый парень. Много не ест, и главное, не пьёт.

− Мы согласны!

− Готовьтесь, через неделю выдвигаемся. Я выезжаю двумя днями раньше.

− Почему?

− Нужно повидать родных. Собрать снаряжение.

Они переглянулись.

− Мы согласны!

Через неделю с пховы из Питера вернулся Бертран. Я как раз сидел у Шао за бутылкой. Он трепался о бабах, радуясь, что жена уехала на пару дней по делам. Я его не слушал и думал только о том, что за мной следят. Накануне мы гуляли по набережной Царицынского пруда. Мимо прошёл седой мужчина с белой бородкой клинышком. Одного взгляда хватило, понять − он следил за мной. Старик присел неподалёку на скамейку. Чуть отвернувшись, ломал булку и кормил голубей. Держался вполне естественно. Беззаботно щурился на солнце, поглядывая по сторонам. Когда мы встретились глазами, я не выдержал и крикнул:

− Эй, старик! Я знаю! Ты следишь за мной!

Старик невозмутимо кормил голубей. Потом лёгким движением извлек из одного кармана платок, из другого − горсть семечек, подбросил их вверх и взмахнул платком. Птицы взметнулись и закружили белым облаком. А когда сели собирать брошенный корм, старика как не было.

− Ты видел?! − толкнул я Шао.

Тот беззаботно курил и плевал в воду.

− Чего? − не понял он.

− Ты видел, как он исчез?

− Кто?

− Старик.

− Какой старик?

− Старик тут кормил голубей.

− Я никого не видел.

− Как?

− Голубей видел, старика нет.

Теперь я боялся выходить из квартиры Шао, обещая, что на днях уеду. Слушая мой рассказал, как недавно в туалете ко мне постучались и передали привет, Шао хихикал и сдувал мне в рот тополиный пух, летавший по комнате.

Зазвонил телефон.

− Не бери! – крикнул я.

− Тебя, − подал трубку Шао. − Бертран

− Привет, Беря! Это точно ты?

− Я! Привет! Я приехал. Как ты?

− Мне здесь не место.

− У Шао?

− В городе. Есть предложение от двух московских девочек − показать им горы, с них питание.

− Это интересно. Они у вас? − Бертран попытался выглянуть из трубки. − Хороши ли девочки? Когда едем?

− Мы с тобой выезжаем завтра же.

− Тогда я к вам.

− Не надо! За мной следят, и никому не говори, где я. Я забронирую билеты, встречаемся завтра в пять вечера у касс.

− Ладно, переночую у Раждаева. Всё равно не пью. А ты по ходу допился до белочки. Смотри, не про*би отъезд, Штирлиц.

Потом я позвонил москвичкам-подружкам и сообщил, что путешествие начинается.

Чтобы чувствовать себя в безопасности, перед тем как отправиться на вокзал, я изменил внешность. Недельную небритость превратил в эспаньолку, светлые волосы на голове покрасил в рыжий, а туловище изрядно укрупнил, обмотавшись льняными тряпками. Вдобавок на входе в метро выменял у бродяги за литр водки очки слепого и лёгкую трость.

Шао оценил мою конспирацию.

− Гражданин, у вас не продаётся славянский шкаф? − весело спросил он. Подтолкнул в метро и крикнул в спину: − Станиславский, я вам верю!

− Прям вылитый Гонтенбайн, − кисло улыбнулся Бертран, когда мы встретились у касс. – Вы с Шао совсем ох*ели? Это он тебя так нарядил?

− Так надо, − озирался я.

Ни у кого мой нелепый наряд не привлёк внимания.

− Зря скалишься, − сказал я, − за мной реально следят.

− Да, понимаю, − сочувственно покачал головой Бертран. − Теперь за многими следят.

Я залёг на верхней койке и выглянул в окно. На перроне толкались люди. Большинство из них просто мыкалось с вещами вдоль вагонов. Однако были и подозрительные − они никого не встречали и не провожали, никуда не спешили. Я задёрнул шторы и ждал отправления. Лишь когда поезд тронулся, облегчённо вздохнул.

Загримированный под персонажа превосходящей комплекции, я ощущал себя иным человеком. Моё прошлое не проглядывалось сквозь тёмные очки, и мне было легко в большом теле.

Первое время Бертран проходил мимо, забывая, как я выгляжу. Потом он купил мне коньяк и узнавал купе по бутылке. Скорый поезд мчался через поля, реки, леса, меланхоличные деревушки и города. Было немного грустно наблюдать, как чья-то жизнь проносится мимо, позволяя лишь скользнуть по ней взором.

Ночью на одной из станций я открыл окно и вдохнул душного воздуха, насыщенного маслянистым запахом железной дороги. Вдали уютно переговаривались голоса диспетчеров. Полумрак таинственно отсвечивал блеском станционных огней. Вдоль грузового состава напротив тихо прокрались несколько фигур с фонарями, я испуганно вздрогнул и прислушался. Но тут скрипнули тормоза, и поезд покатил дальше.

В последний вечер перед Барнаулом к нам подсел пожилой доктор. Он появился в тот момент, как опустела бутылка. Без выпивки я нервничал и бредил. Доктор знал своё дело, извлекая из походной сумки «Джэк Дэниелс». Сначала мне почудилось, будто доктор не в себе и кому-то подмигивает. Но выпив, я успокоился. У доктора был небольшой тик.

Само собой разговор зашёл о здоровье. Меня беспокоила печень и уши, Бертран интересовался, как вывести грибок со ступней, а сосед с верхней полки боялся полового бессилья.

− Если человек не испортит себе здоровье, он всегда добьётся своей цели и прославится, так говорили самураи, − поучал доктор, наполняя стопки.

«Пожалуй, брошу пить, поберегу здоровье», − стал я прикидывать план новой жизни.

− А что ещё самураи говорят? – спросил Бертран.

− Если вокруг много мастеров, нужно приложить усилие, чтобы прославиться, − отёр губы доктор, выпив рюмку. − Но, когда мир приходит в упадок, как сейчас, преуспеть нетрудно.

−Хм, а может, и не стоит завязывать, − пробормотал я.

Доктор от четвертой рюмки отказался, и я воздержался.

− Скажите доктор, как быть, если мне уже за сорок, а я… − вдруг вспомнил о чем-то сосед с верхней полки.

− А никак, − не дослушал доктор и зевнул.

− В смысле?

− Вы, батенька, если будете считать свои годы, долго не протянете. Позабудьте о возрасте, если желаете жить вечно, − укладываясь, говорил доктор.

− Я совсем не хочу жить вечно.

− А, ну-ну, − уже в полусне пробормотал доктор, − так я и думал.

Утром, когда поезд прибыл, доктора и соседа с верхней полки уже не было. Мы сдали вещи в камеру хранения и пошли выпить горячего чая или кофе.

− Никто за нами не следит? − постоянно спрашивал я.

− Никто за нами не следит, − без эмоций отвечал Бертран.

Я прихлёбывал из фляжки, а Бертран морщился.

− Неплохо бы раздобыть травки, − твердил он. − Надоело смотреть, как ты бухаешь.

Я пожимал плечами.

− Кто-то машет нам, − заметил Бертран человека на противоположенной стороне улицы.

− Не нам, а тебе, − поправил я и спрятал фляжку. − В таком виде меня здесь не узнают.

С той стороны улицы махал Лесник.

− Зачем тебе такие очки и трость, ты же вроде не слепой? – спросил Лесник, когда Бертран представил меня, как московского художника.

− Я же художник, это мой образ, мне так комфортно. Жизнь и творчество я не разделяю, − чуть похрипывал я.

− А, ну да. Я тоже художник, − кивнул Лесник и поджёг папиросу. – А с голосом что?

− Продуло в поезде.

Сосредоточившись на призвании художника-авангардиста, я чертил на земле линии, замысловатые фигуры и буквы. Что-то среднее между Питом Мондрианом, Альфредом Кубина и Эриком Булатовым.

Пресытившись моей загадочности и ублажив Бертрана, Лесник ушёл. Через несколько минут мы открыли двери кафе, где в любое время дня сидел кто-нибудь из знакомых и выпивал. Уговорились, что я держусь сам по себе. Присев в сторонке, я наблюдал, как Бертран оказался в центре внимания и рассказывал про пхову в Питере. Его лицо сияло вдохновением, он явно сочинял небылицы.

Ракета была здесь же и тёрлась о знакомого лысого мужика, похожего на Генри Миллера. Он меланхолично смотрел перед собой, но явно следил за происходящим. Лишь раз глянув на меня, Ракета сразу узнала и чуть вскрикнула. Я быстро приложил палец к губам, призывая молчать. Лысый посмотрел в мою сторону. Ракета сделала вид, что неловко обошлась с сигаретой. Никому и в голову не пришло, что неуклюжий толстяк в черных очках и с тростью − это я. Только лысый что-то заподозрил.

Ракета не смотрела в мою сторону, но я чувствовал, как она позвоночником улавливает все мои движения. Глотнув кофе, я достал сигарету и пошёл к выходу. Ракета вылетела следом.

− Что случилось, малыш? − с трудом обнимая мешавшее пузо, спросила она. − Что за наряд? Ты шпионишь?

− Нет. Следят за мной, − прошептал я.

− Кто?

− Не знаю. Возможно, даже не люди.

− Курили сегодня?

− Ага, немного.

− А я познакомилась с Викой.

− С какой ещё Викой?

− С которой ты жил перед отъездом.

− Да, Вика, помню. Как она?

− Уехала с молодыми буддистами во Владивосток, строить храм. Между прочим, она вспоминала о тебе.

− А ребёнок у неё есть?

− Кажется, нет.

− Странная штука, я почти не помню её лица, гм, а ведь…

− Поехали куда-нибудь прямо сейчас, − не слушая, Ракета нежно прижималась к обмотанному тряпками животу.

− Поехали. А куда?

− Придумай что-нибудь.

− Что я могу придумать, я только с поезда.

− А богатство пространства?

− Что богатство пространства?

− Помни об этом.

− О чем?

В ответ Ракета захохотала. Через час ключ отворил нам дверь чьей-то пустой квартиры. Как только Ракета заикнулась о богатстве пространства, из кафе вышел мужчина моей выдуманной комплекции и отозвал Ракету в сторону. Он о чем-то долго шептал ей в ухо. Она хихикала и отводила руку, настойчиво ползущую по талии. Потом она ему что-то долго шептала. Наконец он опустил ключи в её кармашек, сел в пузатую блестящую машину и укатил, перекрывая улицу. Я хотел спросить, кто это, но передумал.

Двухкомнатная квартира в спальном районе пустовала, поджидая жильцов. На полу валялся большой разноцветный матрас, рядом две бутылки вина.

− Это для кого? − занервничал я.

− Для нас.

До позднего вечера мы пили вино и тискали нежные места. Избавившись от полнившего наряда, я сделался страстным и ненасытным в любви. Когда вино кончилось, я спустился и купил ещё две бутылки. Со смехом откупорили одну, и весёлая оргия продолжилась.

Приступ безумия начался у Ракеты как всегда неожиданно. Она толкнула меня и крикнула:

− Зачем ты приехал?! Ты же знаешь, я перетрахалась со всеми, с кем могла, со всеми, кто хотел и не хотел.

− Перестань.

− Ты мне не интересен!

− Но…

− Кроме бойкого члена ты ничем не привлекателен! Ты просто педрилка! Как ты мне противен!

Я психанул и затолкал Ракету в ванную комнату, запер дверь на щеколду. Не успел я отдышаться, как удар в дверь заставил меня отскочить. Точно картонная дверь слетела с петель, и точно прося защиты, пересекла прихожую и легла у моих ног. На пороге стояла взъерошенная фурия. Можно было подумать, внутри её головы произошло несколько мощных взрывов, чуть не вывалив зрачки из орбит.

В ужасе я отшатнулся − это была не Ракета. Глазами полными ненависти на меня смотрел демон, который всюду гонялся за мной. Сейчас он видел свою жертву и метился в мозг.

Как есть, в трусах и майке, схватив конспиративный костюм, я выскочил на улицу, как ошпаренный. Ракета с воем ринулась за мной. В темноте я нырнул в кусты и ударился головой о чугунную трубу. Потеряв сознание, шлёпнулся на землю и очнулся только от предрассветного холода.

Перед дверью отца я появился в довольно странном наряде: половина костюма было шпионским, не хватала тряпок на животе, и он висел мешком.

Отец долго с удивлением меня разглядывал и наконец спросил:

− Это ты или нет?

− Ну я.

− И что ты здесь делаешь?

− Везу на экскурсию в горы двух москвичек.

− Где они?

− Приедут через два дня.

− А чего так вырядился?

− Надо. Это для дела. Не волнуйся, все в порядке.

− Надеюсь.

За завтраком отец расспрашивал о жизни в столице. Мешая правду с выдумкой, я нарисовал странную картину, в ней заводили психи и полубоги, а остальные блекло отсвечивали. Впрочем, в столице так и есть. Устав слушать сказку, отец махнул рукой.

− Нас не будет до конца недели, мы на даче, – сказал он на пороге. − Будешь уезжать в Горный, ключ оставь соседке.

− Не подкинешь рублей двести?

− Возьмёшь с москвичек. На пятьдесят.

В обычном виде я вышел за хлебом. Впереди шагала женщина с пузом, я обогнал её и остановился у киоска печати посмотреть заголовки передовиц. Нет ли каких знаков. Женщина остановилась рядом.

− А я тебя узнала, − услышал я.

Обернулся, передо мной стояла Юля.

− Я тебя узнала, − мягко повторила она, словно макая губы в растопленный шоколад. − Ты тот самый трубадур, который нашёл ведёрко вина.

Я покосился на её живот.

− Собираюсь стать мамой, − радостно сообщила она.

− Вот так встреча!

− Ты обещал позвонить. А ведь я ждала твоего звонка, − вспомнила она.

Я молчал. Но по моему ошалелому виду было ясно, что тоже хочу что-то сказать, но не могу.

− Знаешь, а я ведь съездила в Париж. Моя сестра вышла замуж за немца. Я гостила у неё в Берлина и оттуда добралась до Парижа. А когда летела обратно, познакомилась с одним журналистом. Он отец моего ребёнка. Правда, мы не сошлись характерами и расстались.

Я внимательно слушал и кивал, как ослик.

− Знаешь, я часто вспоминала тебя, − говорила Юля. − Ты поселил во мне уверенность, что всё в этом мире возможно. Главное, верить, даже когда нет сил верить.

− А я написал рассказ о том, как ты уехала в Париж, − наконец я произнёс что-то вразумительное.

− Вот как! – обрадовалась Юля. – Если есть желание, заходи ко мне, почитаешь.

Мы обменялись телефонами, я записал её адрес на спичечном коробке.

Москвички приехали, как и договаривались, спустя два дня. В назначенное утро я и Бертран ходили по перрону в ожидании поезда.

− Совсем не помню их лиц, − жаловался я.

− Номер вагона помнишь?

− Третий… Девятый…

− Не волнуйся, думаю, не так много москвичек будет стоять на перроне и крутить головой, стараясь понять, кто их встречает.

− Посмотрим.

Глядя на окна прибывавшего поезда, я вдруг увидел старика и готов был поклясться, что это тот самый старик, который кормил голубей у Царицынского пруда. Он пристально смотрел на меня в открытое окно. Мой наряд слепого толстяка, кажется, не обманул старика, и он узнал меня. Достав из нагрудного кармана тёмные очки, старик тоже изобразил слепого и сунул в рот сигарету. Его вагон давно проплыл мимо, а я продолжал пялиться в его сторону.

− Это случайно не они? − толкнул в бок Бертран.

Поблизости стояли две девицы в шортиках и с огромными рюкзаками.

− Вроде, они.

Мы подошли и представились.

− А вы сильно изменились, − недоверчиво оглядывала меня Оля.

− Это я, Слава. Это мой друг Беря. Мы покажем вам горы, − как можно твёрже проговорил я.

− Мы вам не верим, − испугалась Оля. − Вы кто?

Пришлось отвести девиц в сторону, снять очки и показать обмотанное туловище. Они меня узнали, но это привело их в ещё большее недоумение.

− Всё нормально, девчонки, − успокоил Бертран. − Слава входит в образ, осенью будем снимать любительский фильм. Хотите и вас снимем.

− О чем фильм? − поверили девочки.

− Об ослепшем художнике. Он сошёл с ума, забывая, как выглядит мир.

− Что вы думаете о работах Рене Магритта? Магический реализм существует? – игриво спросил я. – Это из роли. Давайте не будем терять время. Автобус завтра в семь утра. Надо проверить снаряжение, докупить чего не хватает.

− Нам бы душ принять, − попросила Катя.

Пока ехали на квартиру отца, подружки недружелюбно глазели по сторонам и были заносчивы, так что мы отказались от первоначальной идеи − споить их и затащить в постель. Другого плана не было. Попытались импровизировать, но на восьмой бутылке я отключился. Бертран был в завязке и как соблазнитель оказался не на высоте.

Утром едва не опоздали на автобус. За ночь Бертран понял, что девочки не реагируют на ухаживания, и ехать отказался.

Первые два дня меня развлекала роль бывалого следопыта и балагура. Впрочем, не вызывавшая особого восхищения. Лагерь разбили в заливе Катуни, напротив каменного острова, отделявшего нас от турбазы «Катунь». Здесь было безлюдно, и я наслаждался тишиной.

На третий день девицы взбунтовались.

− Жить в палатке вдали от людей − это абсурд! − заявила Катя.

− Нам здесь надоело, − сказала Оля. – Пора увидеть что-нибудь другое.

Я только начал облагораживать стоянку − выложил из камня костровище, выстругал лавку из бревна − и не хотел, сниматься с места. За ужином я помянул сказку о том, как мужик двух генералов прокормил. Девчонки пропустили намёк мимо ушей, кормёжка была за их счёт. Я лишь добывал дрова и воду, разжигал костёр, готовил еду и мыл посуду.

На четвёртый день, пока москвички спали, я отправился за продуктами на ту сторону Катуни − через подвесной мост, в пяти километрах от стоянки. Отдыхающие кучками бродили по окрестностям в поисках живописных мест и сувениров, попадая под гипноз местных жителей, предлагавших продукты, безделушки, сплавы, бани и прочие развлечения.

Вдыхая чистый воздух, я размышлял о природе своего безумия и почувствовал небывалую ясность в голове. Трость, очки и мешковатый наряд полетели в реку.

− Здесь я похороню себя прежнего, − обратился я к горам. − Если кто или что хочет мне помешать, пусть появится сразу.

− Браток, пивка бы глоток, − услышал я за спиной.

Пьяный мужик, судя по замусоленной одёжке, местный, держался за велосипед «Салют» и жадно смотрел на мою сумку с продуктами.

− Прокатишь? − спросил я.

− Куда?

− Вниз до моста, мне за Аскат.

− А я в Анос. Нальёшь, прокачу.

Через полчаса, булькая животами, мы неслись с крутой извилистой горки. Трясясь на багажнике, одной рукой я держал за куртку мужика, а другой пакет с продуктами.

На крутом повороте велосипед выскочил навстречу грузовику. Пьяный в стельку обладатель «Салюта» не выглядел, как человек готовый бороться за наше спасение. Полусонный он икал и безропотно двигался навстречу смерти. Я выронил пакет и попытался вцепиться в руль. Велосипед вильнул в сторону, исчезая в клубах пыли, шлейфом тянувшейся за грузовиком, и опрокинулся с обочины вниз к реке.

− Вы живые? – подошли к нам рабочие с моста.

Мы валялись, как два рассыпавшихся мешка с костями. Повезло, что падали невысоко и не на камни.

− Велосипед-то чужой, − простонал мой невезучий попутчик. – Что ж теперь?

− Велик, вроде, почти цел, даже цепь на месте. Только руль отломился. Но руль присобачить можно, − проговорил строитель и выдернул транспорт из моих цепких рук, увидев, что я тоже открыл глаза. − На сварку сейчас его пассажу.

− Присобачь, а, − жалобно попросил мужик из Аноса.

Туда он поехал шатко, но только по прямой, с трудом держась за приваренный намертво руль.

Москвички сидели у костровища и пытались добыть огонь.

− Принес чего-нибудь вкусненького? − спросила Катя.

В ответ я вывалил к их ногам кучу малу из продуктов, травы, песка и камней. Выбрав консервы с кольцом, девчонки отсели в сторону и зашептались.

Наутро мы разошлись.

− Нам с тобой трудно, − напоследок сказала Оля. – Ты ведёшь себя как псих, а мы приехали отдыхать и природой наслаждаться.

− Эдак вы увидите только красивые картинки. А я хотел вам показать сакральный Алтай. Для этого нужно перенастроиться, пожить недельку у костра, тогда двери восприятия, в которые не войти с серьёзными лицами, как у вас, откроются.

− Нам в твои двери не надо, − сказала Катя, собирая вещи. – Мы лучше на турбазе поживём, и будем на экскурсии ходить. А где наш нож?

− Какой нож.

− Нож-штопор с ручкой из дерева.

− Не знаю.

Подружки вильнули задницами и ушли заселяться в домик на турбазу «Катунь». Я тоже собрал вещички, решив, двигаться вверх по Чуйскому тракту к Яломану. В Усть-Семе долго не мог поймать попутную машину и захотел перекусить.

Сидя за тарелкой блеклой придорожной окрошки, я растягивал удовольствие. Приятно наблюдать за радостным движением туристов, их счастливые беззаботные лица, глаза, устремлённые вдаль, внушали уверенность, что жизнь сегодня не оставит их без помощи и каждого приведёт куда ему надо.

В нескольких метрах от террасы, где я сидел, остановился серенький побитый уазик. Только я подумал, что вид у него вполне разбойничий, чтобы меня подвезти, как оттуда выбрался Джонни. Я так растрогался его появлению, − чуть слезу не пустил. Следом из машины вывалились трое взлохмаченных субъектов, похожих на сендеристов. Они что-то вопили. Мне послышались слова из песни Джолли Роджера: «Аваст снастям! Эхей вперед! Выходим на разбой!». Но парни просто восхищались природой на трёх языках: английском, немецком и испанском.

− Шалом, салют, буэнас диас, ребятки, − подошёл я знакомиться.

− О, нашёлся! – обрадовался Джонни. – Беря говорит, ищите в Горном, уехал туда с москвичками.

− Если вы нашли сияющий алмазный путь, то я с вами. Кто эти парни, которым повезло встретить тебя?

− Я − Гидо, немец, – сказал долговязый тип. − А это мои друзья. Максимо из Испании, некоторое время назад живёт в Бельгии. Лойки из Дублина. Русский язык знаю я один, потому что родился в ГДР.

Вид у парней был потрёпанный. От них исходил густой дух алкоголя, у меня даже закружилась голова, вздыбились волосы и отлетела пуговица от кармана походной куртки.

На борту «уазика» вместе с флибустьерами были три женщины и ребёнок. Джонни взял Марьяну, Гидо нашел на Алтае невесту − Олю, а та позвала подружку Машу. Полугодовалый малыш на её руках сосал грудь.

− Хорошо смотритесь, ребята, − присвистнул я. – Вы куда такие красивые?

− На Мультинские озера.

− Есть местечко в экипаже? Могу чистить картошку, мыть котелки на камбузе и откачивать воду в трюме.

− Найдётся.

Поездка на Мультинские озера была дерзкой, в духе высадки испанских десперадос на территорию нынешнего Кампече. Три дня, меняя стоянки, подбирались к Уймонской долине. Знакомые места, как приятный зуд, не давали покоя днём и ночью, заставляя прихватывать из магазинов с собой в трюм бутылки разных размеров и крепости. Выпивая, мы становились совсем дикие. Проехав Усть-Коксу, наточили топоры.

Ночью на первом Мультинском озере было чертовски холодно, не помогала даже водка. Зуб на зуб не попадал со скоростью отбойного молотка. Укладываясь спать, мы прижимались друг к другу и дрожали. Индейское типи, которое Джонни ставил на протяжении пути, было слишком тяжёлым для переноса и осталось в дне ходьбы. Там же, где «уазик». Мы взяли только большую палатку.

− Я читала, что, если к телу привязать мешочек с клевером, холод и плохая погода будут нипочём, − куталась в спальник Марьяна. − Как думаете, правда?

− Если это правда, тогда верно и то, что верхнее Мультинское озеро вытекло слезой из глаз красавицы Алтынай, − сказал я.

− А мне кажется, что правда, − прошептала Маша, прижимая спящего малыша.

− Тогда его надо рвать, − приподнялся Гидо.

− Гидо, клевер здесь не растёт, − остановила жениха Оля.

− What happen? − не понял Макс. − We are leave? Комон!

− Эй, вы чего расшумелись? − спросил снаружи Джонни, следивший за костром. – Холодно? Если кто замёрзнет, вылезайте греться. Я подежурю пару часов.

Джонни был у нас за капитана пиратского баркаса и предводителя краснокожих. Накануне поздно вечером мы пошли собирать дрова. Потыкавшись в темноте друг на друга, как слепые котята, остановились у большого дерева. Высоко в ветвях что-то шевелилось и трещало.

− Большая птица, − предположил Гидо.

− Вьетер, wind, − покачал головой Лойки.

− It’s a bear, − испуганно прошептал Макс.

− Нет, ребята, − сказал я. − Скорее всего, это Джонни. Ни птица, ни ветер, ни медведь не станут собирать нам дрова.

− Эй, ну где вы там?! – прокричал сверху Джонни. – Ловите сучья и тащите в лагерь.

И сверху посыпались сухие ветки.

За время похода Лойки научились довольно сносно объясняться по-русски, только Макс не хотел учиться. Ни одному слову. В последнюю ночь стояли у реки Кучерла, пили водку с призывным и радостным названием «Забава».

− What is Zabava?– вдруг спросил Макс.

− Это когда идёт гулянье, игрища, когда всем весело, когда всем пи*дато, − понимая этимологию слова, поделился догадкой Джонни и показал забаву, как мог,.

Максу понравилось. Ухватив суть слова, он завопил на всю тайгу:

− Забава! Пи*датто!

− Кучерла got my own! Stay alone! Without! – где-то у реки под гитару распевали Гидо и Лойки.

Крики стояли до утра − до последней «Забавы».

В Барнаул пираты возвращались довольные, понимая, что ещё пара-тройка таких поездок и весёлая старость обеспечена. Загорелые, заросшие и дикие, словно братья де ла Марк, поклявшиеся отомстить за смерть графа Эгмонта, заграничные гости смотрелись колоритно. Чтобы не портить себе и им настроение быстрым погружением в цивилизацию, мы заночевали на даче у Марьяны на высоком берегу Оби.

Солнце на рассвете поднялось в тумане, словно из океана. В прекрасном расположении, только открыв глаза, я наблюдал за ним. Мой маленький приятель в трусах стоял, как флагшток, готовый проткнуть дырку в одеяле и тоже увидеть яркое солнце. Новый день по календарю фэн-шуй рекомендовался для зачатия детей, поэтому хотелось зачать целый детский сад.

− Наверное, сегодня встретим женщину, − предположил я. – Кто же она?

Приятель покачал головой. Спросить больше не у кого, команда дрыхла. За окном послышался шум, и завыли собаки, словно черти забегали из угла в угол. Флагшток обмяк.

− Репа, сваренная в молоке, лучшее средство от импотенции, рецепт знаю, − обнадёжил я приятеля и упаковал в штаны.

Вышел за калитку. С обрыва Обь было видна во всей своей великолепной лени, широкая с плавными изгибами. Пять минут стоишь – смотришь, потом месяц чувствуешь себя Ермаком.

По тропинке скатился камень. Я обернулся и растерялся.

− Я видела, как вы проезжали по городу. Так и поняла, что сюда, − Ракета стояла у раскрытой калитки. − Просто хочу побыть немного рядом. Я не сделаю больно. Я так люблю, мучаюсь от привязанности и мщу. Правда. Правда-правда!

Она взяла меня за руку. Приятель выправился и завалил Ракету тут же поблизости на травку.

Своим смешливым приходом на дачу мы разбудили пиратов. Они проснулись и быстро взялись за полезные дела. Купили вина и мяса. Вождь сиу Джонни расчехлил типи и поставил посреди участка. К вечеру затопили баню.

Прихлёбывая вино у костра, я вдруг заметил, что Ракета положила глаз на Лойка. Я отошёл отлить, как в темноте ко мне приблизился Лойк и доложил:

− Твоя женщина хочет меня.

− По ходу это не моя женщина, Лойки…

− Значит, я могу делать с ней всё, что захочу, − обрадовался Лойк.

− Делай, только не попадись на её удочку.

− Как это?

− Будь осторожным. Мясорубка любви.

− У меня есть презервативы.

Всякий думает, что поймать на старые крючки его невозможно. Что пережитый негативный опыт не вернётся. Ничего подобного – старые грабли разбросаны повсюду.

Я лежал в темноте, стараясь не слушать их прерывистого дыхания. У них всё шло гладко. А я не мог встать и уйти, не мог ничего сказать. Я был парализован, слушая, как она отдаётся другому, и с жутким спокойствием думал, что скоро встану и устрою дебош. Дьявол сидел на моих плечах. Я хотел вскочить и убежать, но он держал крепко, придавив шею, и жарко дышал в лицо.

− Не может быть, − старался я увернуться.

− Может, может, − целовал меня дьявол.

До утра я лежал с открытыми глазами. Последний крепкий поцелуй припечатал так, что не вдохнуть и не выдохнуть.

Одну любовь ангелы роняют нам как перья с крыльев, она легка, возвышенна и радостна. Другая мучительна, ибо это страсть, просочившаяся из раненного сердца первого возмутителя спокойствия.

На рассвете я незаметно выбрался с дачи. Сунул руку в карман за сигаретой, достал коробок с адресом Юли и сразу решил: она – моё спасение.

Около полудня стремительным шагом я подходил к её дому. Чем ближе, тем темнее становилось. Черные тучи нагоняли грозу. Оставалось несколько шагов, как первые крупные капли упали на землю, оставляя черные отметины.

Подбегая к подъезду, я увидел человека на скамейке. Он смотрел на одно из загоревшихся окон. Лицо показалось знакомым, но долго пялиться неприлично, и я перевёл взгляд на двух котов у разбитого окна на площадке между вторым и третьим этажом. С удивлением осознавая, что слышу и понимаю, о чем они говорят, я остановился.

− Видно совсем отчаялся, − сказал старый серый кот.

Я посмотрел на человека и увидел, как по его щёкам потекли слезы. Ещё минута и я принял бы их за дождь, припустивший не на шутку.

− Послушай, приятель, этот тип приходит сюда не первый раз, − проговорил молодой рыжий пушистый котяра. − На домушника не похож. Что с ним?

Человек вытянул из кармана фляжку и хлебнул. Я чувствовал, как промокаю до трусов, но с места сдвинуться не мог, ошарашенный тем, что слышу и понимаю котов.

Старый кот шевельнул хвостом и не ответил рыжему. И тот стал вылизывать шерсть.

− Он больше похож на психа, у него зрачки, как у меня в марте, − трепался рыжий котяра.

Старый кот гипнотизировал человека. А тот топтался у большой лужи, как на берегу океана. Но не было в том океане корабля, плывущего за ним.

− Ты знаешь его? − спросил рыжий. − А, старый?

Человек тоже увидел у разбитого окна рыжего и серого.

− Смотри-ка, − усмехнулся рыжий кот, − и глаза у него горят, как у нас. Может, он из нашей породы?

Старый кот молчал. Рыжий почесал за ухом и, видя, что общения не намечается, лениво спустился в подвал. Он слышал оттуда мышиный писк. Ловить не собирался, но вспугнуть захотелось.

Вскоре рыжий кот вернулся и опять сел рядом.

− Мне тут рассказали про этого типа. Оказывается, он ходил к твоей хозяйке. Жених, что ли?

− Влюблён в неё до безумия.

− Да я вижу, что до безумия, − усмехнулся рыжий. − А она?

− А она − нет.

− Драма, − развеселился рыжий.

− Хуже. Трагедия.

− А в чем дело?

− Он думает, что во всём виноват демон.

− Это вон тот, второй, который мокнет рядом?

− Нет. Внутри. Он вбил себе в голову, что только её любовь ему поможет избавиться от демона.

Человек громко чихнул, подтверждая сказанное.

− Ну и компания у вас, ненормальная. Этот второй тоже какой-то мутный. У меня от них аппетит портится. Пойду, − зевнул рыжий кот.

Над нами вспыхнула молния, и громыхнуло так сильно, что человек испуганно вздрогнул, и лицо его обратилось ко мне. Я закричал. У человека было моё лицо, но искажённое каким-то дьявольским напряжением. Мой вопль потонул в раскатах грома. Я бросился бежать.

Несколько следующих дней я, потрясённый увиденным у подъезда Юли, лежал в доме отца, не вставая. Перед глазами маячило моё лицо, глаза полные слез, обветренные искусанные губы. Что за игра воспалённого мозга? Я не понимал. Если являются такие видения – пиши, пропало, дела совсем плохи. Мне было просто страшно.

Отец ходил вокруг и ничего не говорил, на его лице было написано крупными буквами: КАКОГО ХРЕНА?! Тот день, когда отец встал у моей постели и достал билет, по календарю фэн-шуй был связан с мимикрией, с подражанием и пассивным следованием чужим мыслям.

− Завтра едешь в Москву, − сказал отец. − Выкручивайся там, как хочешь. Можешь на коленях ползать перед староверами, чтобы они тебя приняли обратно. Можешь податься в ритм-гитаристы. Можешь вообще стать святым духом. Только делать тебе здесь нечего. Понял?

− В наше время нет вопросов, каждый сам себе вопрос, − в тон ему ответил я и поднялся с постели.

Через три дня я слонялся по Москве в поисках ночлега. На телефонные звонки никто не отвечал. На улицах было душно. Даже в горизонтальном положении меня одолевала дремота, растворяла, словно я был в желудке у питона.

Мимо проехал троллейбус, звеня уздечкой. В салоне сидел одинокий пассажир и глядел перед собой, как верховный жрец. Он смерил меня высокомерным взглядом и покатил дальше. От его взгляда, как от удара плётки, дремота улетучилась. Я купил бутылку пива, нашёл лавку в скверике, достал календарь фэн-шуй и узнал, что сегодня решения надо принимать в течение семи вдохов и выдохов. На пятом выдохе я ещё раз позвонил Шао.

На двадцать первом гудке трубку взяли.

− Ты чё в Москве опять? – зевал Шао.

Как пить дать, разбудил с похмелья.

− Ага. Ищу, где бы вписаться.

− Приходи на квартирник на Таганке к семи вечера. Что-нибудь придумаем.

В просторной квартире на улице Больших Каменщиков было тесно от веселья. Ходили молодые красивые женщины. Парни, глядя на них, подносили бутылки вина и пива, как снаряды во время наступления.

Сначала пел невзрачный мужичок, беспорядочно перескакивая с одно на другое, как исцарапанная пластинка. Он бубнил о том, что загнал себя в тупик. Глядя на него, я выпил залпом из своего стакана и пошёл ещё налить.

На кухне я столкнулся с типом из Барнаула, звали его Мумик, он постоянно улыбался. Однако по улыбке было ясно − скользкий тип, из тех, кто сделает подножку и спросит: «Ну как? Не повезло?»

− Нужна верёвочка от Оле Нидала? С пховы привезли, − предложил Мумик. − Повяжи её на руку, загадай желание, и оно сбудется.

− Иди, знаешь ку…

Тут я увидел красивую девушку, она с кем-то знакомилась, называя имя:

− Даша.

− Ку, − согласился я и подставил руку. − Повяжи-ка.

Мумик быстро повязал. За гитару взялся Шао, люди попёрли из кухни – послушать героя андегрунда.

− Хочу быть с Дашей, − шепнул я верёвочке.

Вам никогда не приходило в голову, что вместо двух событий может наступить восемь пузырьков? Нет, не приходило? Понятное дело, вы же не Даниил Хармс. Вот и мне поначалу не пришло такое в голову. Но вскоре я понял главное − веришь в верёвочки, тогда держи и пузырьки к ним.

Ночевать я попал к невзрачному мужичку с уставшим лицом, певшему на квартирнике. С его слов выходило, что раньше он хотел жить, как самурай, хранил надежду совершить подвиг и умерял себя в вине, еде и женщинах. Сейчас всё указывала на то, что он тронулся умом и впал в детство, сочиняя печальные песни. Под потолком у него висели дешёвые мягкие китайские игрушки. На пузе самой уродливой − белого медведя, больше похожего на жабу, было написано: «Меня зовут Чарли Большое Брюхо». Глядя на этот плюшевый зоопарк и на Чарли Большое Брюхо, я понимал, что и сам порой не прочь сойти с ума и висеть под потолком и смотреть на мир глазами Чарли.

Рано утром этажом выше кто-то заиграл на флейте гаммы, методично сбиваясь и начиная опять. Не попрощавшись с хозяином, махнув рукой только Чарли, я ушёл. По Садовому кольцу в сторону Рогожской слободы. Солнце поймало меня на Школьной улице. Со своими разноцветными двухэтажными домами в лучах света она походила на корзину с пасхальными яйцами. По лицам прохожих чувствовалось, что хоть до весны далеко, настроение весеннее не только у меня. Как собака ультразвуки, я улавливал будущее свободное от мусора и лжи. И если не доползу до него, то если кто-нибудь там просто вспомнит обо мне, я появлюсь. Личный мир исчезнет, растает и почти неуловимо перейдёт в другое бытие.

Не надо измерять путь от одного сердца до другого в куадрах, не надо думать, что тот мир будет чем-то похож на этот. Великие подвиги надо начинать как добрые весёлые игры, и тогда твоё вселенское предназначение станет обычным пробуждением. Ничего сверхъестественного − прошлое отступит, как сон. Будущее − это просто как небо над землёй.