Обитель

Обитель, стоявшая посредине озера, была окутана утренним туманом, который скрывал её от посторонних глаз. Тишина, нарушаемая лишь редкими звуками природы, была почти осязаемой.

Старый монах, присев на камень у самого берега, внимательно вслушивался в далёкий шум. Где-то лодка, медленно рассекая водную гладь, приближалась к его острову, нарушая спокойствие этого укромного уголка. Сердце наполнялось тихим ожиданием встречи с новым днём и теми, кто вот-вот появится из-за тумана. Много лет монах не видел людей, живя уединённо на острове, молясь Богу о спасении души своей и душах тех, кого он потерял.

На острове была небольшая деревянная церквушка, им же возведённая, за которой он ухаживал, да изба небольшая для сна и отдыха. Жизнь его была скромной. Питался он лишь тем, что давали ему земля и озеро: ловил рыбу да возделывал скромный огород. Ничего лишнего, только плоды собственного труда, добытые в тишине и молитве.

Глухая сибирская тайга спрятала озеро от мира. Ни дорог, ни поселений — лишь первозданная тишина, в которой монах чувствовал себя как дома. Он давно отрёкся от мирской жизни, посвятив остаток дней молитве. Память о прошлом стёрлась: он уже не мог сказать точно, сколько лет провёл в этом уединении. Тридцать раз зимовал или больше? В бесконечной череде годы слились в один долгий, тихий путь к Богу.

Он не раз порывался уехать. Собирал в уме нехитрые пожитки, представлял, как вдохнёт воздух большого города. Но стоило взглянуть на свою церковь — покосившуюся, родную, — как ноги словно прирастали к земле. А потом взгляд падал на огород: грядки, где каждый кустик был выхожен его руками, где земля знала его шаги.

«Куда я? — думал он, поправляя пояс. — Оставлю всё, и пропадёт покров. Зарастёт бурьяном, осядет, забудется».

И он оставался. Снова брался за тяпку или шёл в церковь, смиряя сердце.

Сегодня, проснувшись рано и начав молиться, встав на колени, он услышал что-то новое, нарушавшее привычную тишину. Сначала едва уловимый, похожий на жужжание шмеля, а потом всё отчётливее — ровный, натужный рокот лодочного мотора. Монах замер. Сердце вдруг подпрыгнуло, как у мальчишки. Он побежал к краю острова. В душе разлилось странное, почти детское ликование. Он не ждал никого конкретного, ему было важно просто увидеть людей. Посмотреть в их глаза, поймать случайную улыбку, услышать обрывки фраз о том, что та́м, в мире, происходит, как живут люди, о чём они спорят и чему радуются. Сел на камень и стал ждать, когда кто-то появится.

Прилетела чайка, подруга монаха близкая, и села рядом.

— Что смотришь, лупоглазая? — старик смерил птицу взглядом. — Нет сегодня тебе угощения, вишь, что делается, — кивнул головой он в сторону озера, где шум становился всё отчётливей, приближался.

— Нга-га-га, — ответила ему недовольная чайка.

— Ну, что ты ругаешься? Ты уже взрослая, сама себе рыбку добыть можешь, если постараешься.

— Нга-га-га, — не согласилась с ним чайка и, взмахнув крыльями, села к нему на плечо.

— Ха-ха, — засмеялся старик от жеста неожиданного. — Подожди ты, милая. Вот гостей встречу и накормлю тебя рыбкою!

Чайка ничего не ответила, лишь взмахнула крыльями и перелетела на избу, начав наблюдение. Старик посмотрел ей вслед с неспадающей улыбкой и пообещал себе, что накормит спутницу, как только с гостями познакомится.

Монах нашёл чайку — крохотный, почти безжизненный комочек пуха — зимой несколько лет назад на краю острова, где ветер пробирал до самых костей. Как она там оказалась в лютую стужу, одному Богу известно. Видно, судьба. Монах принёс птенца в избу, отогрел у печи. Сначала кормил с рук, перетирая рыбу в кашицу, следил, чтобы не замёрзла, не ослабла. Птенец выжил, окреп да так и остался при нём. Прошли годы, а они всё вместе. Для монаха эта чайка стала тихой отдушиной в дни, когда на сердце ложилась печаль или одолевали думы. А для птицы он был единственным в мире защитником, отцом, чьё присутствие она чувствовала каждой клеточкой. Так и жили они на острове: старый монах и его верная птица.

Наконец, туман, плотный, как парное молоко, вдруг всколыхнулся. Монах замер, прищурившись. Из белёсой пелены, словно призрак, вынырнуло нечто совершенно чуждое этим местам. Это была лодка — огромная, ослепительно белая, с мощным мотором, который даже на холостых оборотах рокотал властно. У неё была высокая кабина, а вдоль бортов, как ощетинившиеся копья, торчали удилища. Монах никогда не видел ничего подобного: в его мире лодки были деревянными, пахли смолой и тиной, а двигались лишь с помощью вёсел или стареньких чихающих моторов.

На борту судна суетились люди. Заметив на берегу фигуру в тёмном одеянии, они замерли, а затем, словно сговорившись, начали выкрикивать что-то, перекрывая гул воды.

— О, ничего себе! — донеслось с носа, где стоял парень в яркой кепке.

— Глянь, что это тут у нас? — отозвался другой, указывая на монаха рукой.

— Жора, давай причаливай! — скомандовал кто-то из кабины, и лодка, послушно развернувшись, начала медленно подходить к самому берегу, взрезая носом тихую гладь воды.

— Эй, старый! Верёвку прими! Быстрей! — крикнул один с борта, чтобы старик привязал лодку к дереву.

Монах не шелохнулся. Он чувствовал, как привычный покой безвозвратно рассыпается под напором чужого, шумного и яркого мира.

— Глухой, что ли?!

— Щас, сынок. Подожди маленечко! — старик поднялся, взял верёвку, рядом брошенную, и привязал её к толстому стволу берёзы, одиноко росшей в этой части острова.

На берег сошли трое, слегка пошатываясь. От гостей сильно пахло спиртом и ещё чем-то незнакомым. Они первое время осматривались, ничего не говоря. Ходили по острову, как хозяева.

— Ты, старый, тут один живёшь, что ли? — спросил один из них, самый пьяный.

— Живу, сынок, Богу молюсь, церквушку поддерживаю.

— Ничего себе! — подошёл другой. — Тебе не стыдно, дед?

— За что? — удивился монах.

— Как за что? Приватизировал себе остров и живёшь, как царь? Купил его, что ли? Ты ИП или ООО? Ха-ха!

— Ха-ха, — засмеялись остальные.

— Нет, сынок. Молитве жизнь посвящаю, землю возделываю, — не понял монах.

Чайка внимательно наблюдала в ожидании своего угощения, не понимая, почему гости смеются, за животы держатся, а её «отец» становится грустным от этого.

— В общем, дед, слушай внимательно, — начал говорить третий, самый трезвый из компании. — Мы берём этот остров в аренду под базу отдыха. Место отличное, вкладываться почти не надо — спасибо за старания. Земля государственная, так что юридически всё чисто. Скоро тут будет элитный курорт для столичных гостей. Тебе неделя, чтобы убраться с острова!

— Не понимаю, сынок, слов твоих. Я же ничего плохого не делаю. Богу молюсь, прошу о спасении!

— Молиться будешь в другом месте. Это твоя земля? Нет! Вот с нами и Жора из Минприроды, который это подтвердит! — показал он на самого пьяного гостя, который взял без спроса деревянную удочку старика, стоявшую у избы, нашёл червяков в огороде, затоптав капусту, и стал ради забавы закидывать леску в озеро, пытаясь поймать рыбу.

Монах не понимал ровным счётом ничего. В его воображении долгожданная встреча с людьми рисовалась иначе: он ждал тепла, осмысленных бесед, может быть, даже просьб о духовном совете. Но вместо этого он столкнулся с ледяным равнодушием.

Старика мучил только один вопрос: почему? Почему он должен оставить свою обитель — место, где каждый камень был согрет его молитвой, где он тридцать лет своими руками возделывал землю и поддерживал церковь? Для него это был не просто остров, это была его жизнь, его тихий диалог с Богом.

Он смотрел на гостей, на их пустые, бегающие глаза, и сердце сжималось от недоброго предчувствия. Неужели мир за эти тридцать лет настолько прогнил? Неужели грех стал настолько обыденным, что люди перестали замечать его?

Монах не был святым — он помнил свою прошлую жизнь. Он знал, что люди бывают разными, но такого он не принимал. Чтобы так — с пренебрежением, почти с брезгливостью — относиться к старику, к человеку в рясе, даже не потрудившись спросить его имени. Будто он был не живой душой, а досадной помехой на их пути.

— Ух ты! Братва, смотри! — крикнул Жора, вытащив на берег небольшого пескаря на деревянную удочку монаха.

Чайка, заметив у гостя пойманную рыбку, радостно встрепенулась. В её птичьей голове тут же промелькнула мысль: «Угощение!». Она ещё не знала, какими разными бывают люди, и по наивности полагала, что все они такие же добрые и заботливые, как её «отец». Сорвавшись с крыши избы, она стремительно спикировала вниз. Птица подлетела к незнакомцу совсем близко и начала кружить над ним, то и дело заглядывая в глаза. Она терпеливо ждала, когда гость снимет рыбку с крючка и поделится с ней добычей.

— Ах ты сука! Отстань! — крикнул Жора, подобрал с земли камень, веками водою точенный, и кинул в птицу, попав ей прямо в голову. Инстинктивно, сделав ещё несколько взмахов крыльями, отлетев от нападавшего, рухнула она в воду, окропив её кровью.

— Что вы делаете?! Люди вы или нет?! — упал монах на колени, преклонив к земле голову, и остался так, иногда всхлипывая. Не слышал он, как трое вернулись в лодку и уплыли, напоследок сказав ему убираться с острова, теперь им принадлежавшего.

Туман уже рассеялся, когда монах подошёл к воде и поднял чайку. Посмотрел он в её глаза мёртвые, опустевшие. И вспомнил он свою жизнь прошлую и почему покинул он мир людской в своё время. Вспомнил он свою жену любимую и своих деток, рядом бегающих. Вспомнил он взрыв, который унёс их жизни в один миг, перевернув всё существование… как бежит он к станции метро, разгребает завалы, зная, что любимые его под слоями бетона где-то захоронены… как поднимает он голову доченьки и смотрит в её глаза безжизненные… как проклинает он всё сущее и мстит за любимых и идёт служить в армию, чтобы своими руками убивать тех, которые это устроили… как становится он зверем, людей убивающим. Жестоким и беспощадным зверем… как в одно лицо сливаются люди, им убитые, и не видит он разницы между старыми и малыми… как говорят ему, что всё кончено, и домой возвращаться может он, но дома нет… их нет… вечно перед глазами стоящих… и берёт он рюкзак с немногими пожитками: пищей, книгой Библией да рясой чёрной… как месяцами он бродит по тайге сибирской и находит озеро… доплывает до острова и возводит церквушку с избой… и молится, молится за спасение…

Нет слёз у монаха, они давно кончились. Хоронит он чайку в земле острова, на котором она выросла. Смотрит он на холмик свежий и чувствует пустоту, им овладевшую. Идёт он в церковь и долго молится, прося прощения за дела свои будущие.

Ближе к вечеру заходит он в избу, спускается в погреб и достает ружьё охотничье, давно там спрятанное. Выходит на улицу с этим тягостным железом и садится на камень в ожидании, когда гости снова явятся.